Сезоны, когда многие дизайнеры женской одежды начинают делать акцент на грудь, вполне себе случаются; но текущая ситуация несколько выходит за рамки обычной: акцент делается не на размере груди (как это было, скажем, несколько сезонов назад с возвращением New Look), не на игре в подглядывание (как было прошлым летом в ходе бума прозрачности), а, некоторым образом, на факте наличия у женщины груди как таковой. Лучший пример, пожалуй, - платье Chanel Haute Couture на верхней картинке. Стоит, по видимости, обратить внимание на то, как именно изображена грудь на этом платье: не кружочком и не разведенными в стороны контурами, а нижней линией: иными словами, эта грудь “висит”. Ну, или, по крайней мере, немножко подвисает.

Хуссейн Чалаян в новой коллекции, может, и цитирует Issey Miyake с его знаменитым красным бюстье (крайняя картинка справа), но разница здесь очень показательна: бюстье Мияки работает с верхней частью женского тела в целом; Чалаян же вживляет жесткую и броскую фронтальную часть вещи в глухой серый трикотаж, намеренно скрадывая всё, кроме груди. У Чалаяна свои отношения с женским телом (достаточно вспомнить голых и полуголых моделей в паранджах), но общая тема остается общей темой.

Но самое интересное высказывание “на тему сисек” сделала марка Bottega Veneta. Не так уж легко вспомнить периоды в истории костюма, когда платье намеренно подчеркивало, - и даже утрировало, как видно ниже, - естественную форму груди, чуть ли не намеренно заставляя эту самую грудь висеть мешочком; даже в классический и неоклассический периоды, даже в период Ренессанса, давшего новый взгляд на формы женского тела, естественная форма груди подчеркивалась только тогда, когда соответствовала идеалам времени, - в остальных же случаях костюм должен был ее корректировать:

Можно с наслаждением предаваться спекуляциям о том, какое отношение представленные здесь модели имеют к общему социальному климату. От одной спекуляции удержаться особо трудно: в последние несколько лет возник целый ряд инициатив, движений и кампаний, агитирующих за “естественную красоту”, с одной стороны, и за повышение  внимания к здоровью женской груди (в частности, к проблеме рака молочной железы) - с другой. От известной рекламной кампании Dove до отказа некоторых модельеров работать со слишком худыми моделями, от недавней блестящей антираковой кампании Грея Амстердама для Pink до «полных» (по крайней мере, в терминах модельной индустрии) манекенщиц на показах Mark Fast, - тема естественных, не соответствующих формальным параметрам форм женского тела стала в последнее время просачиваться из маргинального, субкультурного и авангардного дискурсов в мейнстрим.

Возможно, вторая (а скорее, наоборот, первая) причина происходящего (требующая отдельного и большого разговора, почти, кажется, не ведущегося в российском культурном пространстве), - смещение рамок активного возраста женщины. В очень общих чертах следует говорить о том, что сегодняшняя масс-культура постепенно начала признавать активную сексуальность и телесную состоятельность (то есть заинтересованность в полноценном контакте с собственным телом, в том числе - в публичном пространстве) женщин старше тридцати, сорока, пятидесяти лет. “Телесная состоятельность” старшего поколения женщин ведет к интересному экономическому сдвигу, вполне принципиальному для модной индустрии: это поколение в последние двадцать с небольшим лет (срок обсуждается) перестало ограничивать себя в выборе костюмных стилей. Мини-юбки, открытые плечи, глубокие декольте, элегантное белье перестало быть прерогативой младшего возраста (дававшего, естественным образом, больше шансов на соответствие тела жесткому модному канону). Иными словами: женщины старшего возраста готовы приобретать и носить куда больший спектр вещей, чем прежде, если нормы, задаваемые массовым дискурсом, станут более гибкими. Таким образом, мода оказывается экономически заинтересованной в активном и агрессивном размывании прежних возрастных норм костюма - и тела.

Все это было бы прекрасно, если бы не одно обстоятельство: каждый раз, когда мейнстримная мода соглашалась замечать тела, не соответствующие текущему канону красоты, она, постепенно сменив канон, довольно быстро опять суживает его до очень жестких рамок. Язык моды способен более или менее эффективно выполнять свои функции только при сохранении определенной примитивности. В двадцатом веке канон красоты тела менялся как минимум пять раз, иногда - крайне кардинально (ср., для примера, 10-е и 20-е, 20-е и 30-е, 50-е и 60-е). Должен ли он будет вполне кардинально измениться еще раз в свете смещения возрастных нормативов, - пока неясно. Но если это произойдет, рамка, с большой вероятностью, окажется пусть и новой, но такой же узкой, как прежде. Возможно, женщины с высоко стоящей грудью начнут придавливать ее вниз; в конце концов, уменьшали же грудь ее при помощи бинтов и повязок в “мальчишеские” двадцатые.

Здесь бы еще сказать про:

• Историю модных практик, поощрявших “несовершенное” тело (”беременные” платья, “искривленные” ноги и др.)