Только что Слава Зайцев продемонстрировал коллекцию Pret-A-Porter De Luxe сезона осень-зима 09/10. Общий вектор развития зайцевских моделей не допускают, к сожалению, мысли об иронической ноте в показанных на днях костюмах. Самое сложно чувство вызывают некоторые вариации a-la russe: выглядят они так, словно какой-то вернувшийся с Парижу барин решил организовать у себя в имении крепостной кордебалет для исполнения кан-кана. Впрочем, болезнь эксплуатационной архаики в представлении российской темы современными модельерами касается, кажется, не только представителей  отечественного дизайна. Тех, кто умеет найти себе место на разреженной шкале между ретро-пафосом Зайцева и трэшевой иронией Симачева, очень мало, и причина этого заболевания лежит, кажется, совсем не в области дизайна, а в области сложных отношений нынешних обитателей страны со своей собственной идентичностью.

Очень показательной была недавняя история с совершенно не российским дизайнером Карлом Лагерфельдом. На первой неделе декабря ведущий дизайнер марки Chanel показал в парижском театре «Ранелаг» межсезонную коллекцию «Париж-Москва» (некоторыми российскими изданиями переименованную в «Москва-Париж» - очевидно, бессознательно). К февралю полномасштабные тексты об этой коллекции, сочетающий орлов и kokoshniks с супрематическими орнаментами и псевдофольклорными вышивками (сделанными вручную во Франции), появились в ведущих отечественных модных журналах (например, Harper’s Bazaar и Officiel).

Эти репортажи оказались едва ли не интереснее самой коллекции. Ситуация действительно непростая: с одной стороны – Лагерфельд продолжил свои ежегодные страноведческие штудии («Париж-Токио», «Париж-Лондон», «Париж-Нью-Йорк» и т.п.) именно московской темой, что вроде как лестно, и даже снял к показу короткометражку о «русской жизни» Коко Шанель (о ее связи с в.к. Дмитрием Павловичем и о том, как его сестра стала у Коко золотошвейкой). С другой стороны – Лагерфельд не только никогда не был в России, но и отказался устроить премьеру коллекции здесь: «Россия пока не часть Европы. По соображениям логистики оказалось легче поставить шоу в Париже». С одной стороны, Лагерфельд с удовольствием рассказывает, что его отцу довелось жить во Владивостоке (откуда он сбежал после революции и бесконечных высадок интервентов), и что в доме «каждую неделю» на столе были икра и борщ, с другой стороны – заявляет, что борщ он терпеть не может. Словом, Лагерфельд высказывает к России явный интерес, но интерес далеко не однозначный, лишенный политкорректного сюсюкащего восторга, в то время как наша модная журналистика полагает, что говорить о мегабрендах положено исключительно с восторженным придыханием. В результате настроение материалов о коллекции «Париж-Москва» в отечественной прессе представляло собой смесь обиды, чувства собственной значимости и попыток сохранить хорошую мину при плохой игре. Что-то похожее должен был, наверное, испытывать бедный Человек-Слон, когда его демонстрировали со сцены строгим профессорам во время заседания какого-нибудь «Антропологического научного общества».

Некоторые журналисты старались разрядить ситуацию, спекулируя, что Лагерфельд «предпочитает иметь дело с предметами идеальными». Но его же коллекция «Париж-Токио» отталкивалась скорее от современного городского  косплея и от анимэшных мотивов, чем от навязших в зубах кимоно и вееров  (картинка выше), а музой коллекции «Париж-Лондон» оказалась скандальная Эми Вайнхауз, а не, скажем, королева Елизавета-Девственница (картинка ниже). Однако при создании московской коллекции Лагерфельд вдохновлялся, самое раннее, эстетикой компартии и октябрятских значков.

И вот тут, собственно, и возникает наиболее интересный вопрос: следует ли винить в происшедшем Карла Лагерфельда? Существует ли у сегодняшней российской столицы сколько-нибудь узнаваемый аутентичный облик, или мы сами до сих пор в большой мере не можем сконструировать символически и эстетически цельную реальность, сколько-нибудь независимую от матрешек, луковок Василия Блаженного и Кремлевских звезд? Юдашкин, более десяти лет назад работавший с псевдорусскими мотивами, и Симачев, пусть и не без остроумия эксплуатирующий эти же мотивы сегодня, живут в Москве, но страдают от того же идеологического анахронизма, который подвел парижанина немецких корней Карла Лагерфельда: от отсутствия у страны цельной современной идентичности, - зачастую, увы, в вопросах куда более масштабных, чем вопросы эстетики. Для того, чтобы при слове «Москва» в сознании не-российского художника (да и российского, вот в чем беда) возникало что-нибудь, кроме лесных жемчугов и медвежьей икры, в нашем собственном сознании должны возникнуть и укрепиться новые ассоциативные связи, новые символы, новый look страны и столицы. Процесс этот, как мы видим, оказывается небыстрым, а художники и дизайнеры, пытающиеся осмыслять и транслировать эту новую идентичность, пока что, понятным образом, уступают в громкости высказывания сторонникам фолк-китча, - что тоскливого зайцевского, что забавного симачевского, что искусственного лагерфельдовского. Впрочем, хорошие примеры тоже есть, - например, Roccobarocco, выбравшая русскую тему в качестве источника вдохновения для новой зимней коллекции, создает вполне живой городской костюм, в котором гусарские мотивы звучат вполне внятно, но без фальшивого треньканья balalaikas.

Здесь бы еще сказать про:

• Тот факт, что и в других странах работа с национальной темой нелегко дается моде; особенно - в тех, где история знавала крупные режимные разрывы;
• Молодых российских дизайнеров (начиная с Ахмадуллиной), старающихся строить современный, интегрированный в мировой контекст, но при этом самостоятельный облик сегодняшних жительниц страны.
• Иногда проскакивающие и у самого Зайцева образы, более близкие к советским номенклатурным дамам или нынешним российским power ladies, чем к крепостным певичкам вартьете.
• Русская фольклорная тема в современном отечественном ювелирном искусстве;
• Рифму со столетием дягилевских «Русских сезонов», - с тем, как они изменили мировой взгляд на русские мотивы в костюме, и с «омажами», появившимися к юбилею в коллекциях ряда западных марок.